Чик и ек. Как мир нас уменьшает, а мы его – в ответ
Отсюда двойная или даже многократная уменьшительность многих слов и обильный запас суффиксов: -к, -ик, -ок, -чик, -чек, -ек, -ечк, -ичк, -ушк, -ишк, -ышк, -ица, -ице... Одно и то же слово может уменьшаться несколько раз и на все лады: рука – ручка – рученька – ручонка – ручоночка… Как правило, на одно «полноразмерное» слово приходится несколько уменьшительных. Если включать их все в словарь (как обычно и делается), может создаться сильно преувеличенное представление о лексическом богатстве русского языка. На самом деле речь идет о стилевом богатстве, о том, что русский язык предпочитает разно образить средства выражения неофициального, разговорного стиля. На каждую лексическую единицу официального стиля приходится несколько однокоренных уменьшительных слов в неофициальном. И чем ближе к неофициальному, тем больше язык чувствует себя в ударе и, взыграв духом, множит варианты слово образования. «Дочь» – официально, «дочка» – нейтрально-разговорно, «доченька», «дочура», «дочурка», «дочушка», «дочушенька», «дочичка», «дочунечка» – ласково, фамильярно. Даже трудно подсчитать и учесть все эти возможные производные – начав уменьшать и ласкать, язык уже не может остановиться. Регулярные, «полноразмерные» существительные количественно тонут в море уменьшительных, их со отношение равно примерно 1:3 или 1:4.
Русский язык тяготеет к неофициальности, к созданию своей «теневой», «неформальной» лексической системы. Формальное/неформальное – едва ли не основная стиле образующая граница, социолингвистический дуализм русского языка. Но правильнее было бы говорить даже не об одном, а о «полутора» дуализмах: официоз и неофициоз, а внутри последнего – нейтральный (общеразговорный) и фамильярный стили. Так образовалось «трехстилие» современного русского языка, которое, казалось бы, не имеет никакого отношения к теории трех штилей у Ломоносова. На самом деле имеет, потому что и тогда «трехштилие» отражало социальную иерархию языка. Славянизмы – высший, аристократический и государственный стиль, который в литературе соответствует жанрам оды, эпической и героической поэмы. Русизмы – низший, простонародный стиль, употребляемый в письмах, комедиях, эпиграммах. А смесь тех и других – средний стиль, подобающий трагедиям, элегиям, сатирам, дружеским посланиям. За два с половиной века славянизмы частью выпали из русского языка, частью в него внедрились и стилистически почти уравнялись, поэтому и понадобились другие средства для различения официального, неофициального и фамильярного. Уменьшительные суффиксы и приспособились к этой стилеразличительной роли. Условно говоря, «скамья» – официальное слово, «скамейка» – нейтрально-разговорное, «скамеечка» – фамильярно-разговорное.
Но почему именно они? Эти суффиксы называют уменьшительно-ласкательными, они выражают отношение к обозначаемому как к маленькому, достойному ласки, снисхождения, покровительства, умиления, жалости. Ах, ты моя водочка, селедочка, скамеечка!.. Мне представляется, что такой уменьшительный склад речи выполняет отчасти психотерaпевтическую, компенсаторную функцию в российском обществе. По традиции здесь человек чувствуeт себя подавленным и униженным. Перед государством, крепостным правом, тоталитарной системой, милицией, начальниками и чиновниками всех рангов. Маленький он человек. А пользуясь уменьшительными суффиксами, он начинает чувствовать себя большим. Перед ним все маленькое: и водичка, и ножик, и песик, и улочка, и деревце, и лесочек... И даже начальничек. Давай в магазинчик зайдем. В скверике посидим. По лесочку погуляем. Стаканчик у тебя с собой? А начальничка мы в гробу видели... «Доложи, – говорю, – обстановочку!» А она отвечает не в такт: «Твой начальничек дал упаковочку – У него получился инфаркт!» (А.Галич).
Русский язык, противодействуя русскому обществу, позволяет маленькому человеку создать свой уютный мирок, в котором он чувствует себя великаном. Гулливером этого лилипутьего мира. И забывает, что сам он лилипут другого мира, который смотрит на него сверху вниз. Тем самым уменьшительный язык помогает ему восстановить свой достойный масштаб, почувствовать себя человеком если не в обществе и государстве, то хотя бы в мире словесных знаков. В этом же ряду – и такая важная функция уменьшительных слов, как преодоление страха и отчуждения. Когда мы называем страшный фильм «ужастиком», то делаем его менее страшным; «начальничек» теряет в своем пугающем величии и становится почти «своим в доску»; «обстановочка» придает нам чувство уверенности в неизвестной и, возможно, опасной обстановке. С «вопросиком» легче, чем с «вопросом», подступить к чиновнику и сподручнее его решить. Легче забить в стену «гвоздик», в землю «колышек», вскопать «грядочку», полить «огородик», посадить «деревце», чем иметь дело с этими же явлениями в их неуменьшенном размере.
Уменьшительные суффиксы – это своего рода магические заклинания, которыми мы приручаем хищные вещи мира сего, задабриваем их, осваиваем, укрощаем, делаем послушнее и податливее. «Столик», «стаканчик», «самоварчик», «огурчик», «грибочек»… А увеличительные суффиксы ныне воспринимаются скорее как архаические и употребляются редко. Скажем, в рунете 5,5 млн. раз употребляется слово «домик» и всего 23 тыс. – «домище». «Водичка» и «водица» – 1,2 млн., а «водища» – 500. «Человечек» – 1,5 млн., а «человечище» 100 тыс., да и то в основном в связи с Горьким – Лениным – Толстым (первый вспомнил, что второй сказал о третьем «матерый человечище»). Большим любителем увеличительных суффиксов был Маяковский («силища», «войнища», «лучище»). Товарищи строили титанический мир коммунизма и изо всех сил нажимали на гиперболы. А язык все равно отвечал им любовью к литотам. Там, где высятся колоссы непобедимой партии, социалистического государства, диктатуры пролетариата, всемирной революции, – там все живое и сущее сжимается в размерах, и именно таким и схватывает его язык. На каждое «-ище» и «-ища» в ответ раздается «-чик» и «-ек». Гиперболы умирают, а литоты остаются. Такой язык: не желает становиться на сторону больших людей, остается на стороне маленьких. Мне представляется, что сакраментальные слова Тургенева о великом, могучем, правдивом и свободном русском языке, звучавшие в XIX веке ободрительно и правдоподобно, уже как-то не слишком вдохновляют в начале XXI века, после всех лжей, которые были высказаны на этом языке, после всего словесно поддержанного идеологического двоемыслия, лукавства и рабства, после той унизительной зависимости, в какой он уже сейчас оказался от английского языка. Но можно утешаться тем, что язык этот пусть неправдив и несвободен, но все-таки воистину ласков, мягок, любвеобилен, что есть в нем сочувствие к маленькому человеку и ко всему маленькому. В мире суровом и бранном (в обоих смыслах этого слова) он несет весть о вечном младенчестве человека и о материнской любви к нему.
И в ответ – как не полюбить язык за эти «-ушк» и «-юшк», «-очк» и «-ечк», за эту умилительность звучания и значения, входящую в систему лексико-грамматических средств! Даже шипящие в этих суффиксах звучат нежно-человечески, не как шип змеиный, а как младенческое почмокивание, старческая шепелявость, шепот влюбленных, ночной шорох и шелест, как звуки утешения и чуткости, как «ш-ш-ш!» и «чу!». Русский язык берет на себя те задачи, с какими исторически бессильно было справиться Российское государство, – задачи очеловечивания слишком большого, пустынного и грозного пространства. Но ведь язык и древнее государства, а может быть, и сильнее. Государства проходят, рушатся, а язык остается, крепнет, расширяет свою лексику и грамматику. И неустанно несет свою миссию сочувствия маленькому человеку. Язык массово и бессознательно, без особых потуг и претензий, без конфликтов и бунтов восстанавливает человеческое достоинство в жителях державы, скроенной по сверхчеловеческой, а потому и бесчеловечной мере. Своими уменьшительными формами, в семи этими «-ушк» и «-ечк», русский язык втихую беседует с людьми, испод воль проповедует кротость и радость, внушает им веру в себя, творит соразмерный им мир. Может быть, не случайно это проповедничество русского языка мне явилось на той же самой Агоре, где собеседовал Сократ и проповедовал ап. Павел.
Автор: Михаил Наумович Эпштейн - философ, культуролог, литературовед, эссеист
Источник: psyjournals.ru Чик и ек. Как мир нас уменьшает, а мы его – в ответ. Автор: Эпштейн М.Н.
Источник: Независимая газета
Не нашли, что искали?
Иногда ответа нет ни в одной статье — и честнее поговорить напрямую. А если хотите поискать ещё — начните отсюда.
Александр Вакуров